Она сидела в игровой с двухлетним на коленях и ждала, пока я закончу со старшим. Малыш лез к ней на шею, а она мягко пересаживала его чуть подальше, на колено, — и тут же, будто спохватившись, притягивала обратно. Так повторилось раз пять за десять минут. Потом она поймала мой взгляд и сказала: «Я ужасная мать, я не могу, когда меня трогают».
Матерью она была прекрасной, а вот состояние, которое она описала, имеет название. В англоязычной литературе его называют touched out, по-русски говорят «затроганность». Это телесное перенасыщение: когда ребёнка носят, кормят, держат и укачивают круглосуточно, тактильный канал перегружается, и любое лишнее прикосновение начинает вызывать раздражение, почти физическое.
Чувствительнее всего при этом становятся руки, грудь, живот, бёдра — то есть ровно то, за что ребёнок держится весь день. И к вечеру у женщины остаётся одно желание: чтобы к ней никто не прикасался. Ни ребёнок, ни муж, вообще никто. Это не про отношение и не про чувства — это состояние организма, примерно как звон в ушах после громкой музыки.
Узнаёт себя в этом описании почти каждая мать маленького ребёнка, но вслух говорят единицы. Мешает стыд: признаться, что тебе неприятно, когда тебя обнимает собственный ребёнок, кажется чудовищным. Поэтому женщина молчит, терпит и делает вывод, что с ней что-то не так. Мужу она тоже ничего не объясняет, а он видит только то, что его перестали подпускать.
Дальше пара расходится в разные стороны, и делают это оба из лучших побуждений. Он перестаёт подходить, чтобы не получать отказ, и объясняет себе это заботой. Она не зовёт, потому что сил нет, и объясняет себе это тем же. Через несколько месяцев в доме нет уже не только близости — нет случайных прикосновений, руки на плече, объятия в коридоре. И вот тогда действительно становится похоже, что что-то ушло.
Первое, что тут помогает, — назвать это вслух. Фраза «мне сейчас физически тяжело от прикосновений, это пройдёт, и дело не в тебе» снимает больше, чем месяц осторожности. Мужчины на неё реагируют почти всегда одинаково: с облегчением, потому что до этого они были уверены, что причина в них. Молчание в этой ситуации стоит паре дороже любого неудобного разговора.
Второе — искать те прикосновения, которые в этом состоянии подходят. Затроганность редко бывает сплошной: обычно перегружены определенные зоны, а прикосновение к другим, наоборот, дают почувствовать поддержку рядом. Кому-то невыносимо, когда берут за руку, и при этом хорошо, когда просто сидят рядом, прислонившись. Найти это можно только перебором и разговором, и в этом нет ничего неромантичного.
Третье касается уже не тела. Когда внутри накопилось много невысказанного, до близости дело не доходит вовсе: хочется не обниматься, а выговориться, и выговаривается всё это обычно в форме обвинения. Разговор на такой ноте немедленно превращается в ссору, и пара приходит к выводу, что говорить бесполезно. На самом деле бесполезен не разговор, а время и форма, в которых он случился.
Возвращается близость очень маленькими шагами, и это, пожалуй, главное, что я хочу сказать. Пары, измученные бессонными ночами, справедливо злятся на советы устраивать свидания: какие свидания, мы без сил. Но свидание в этот период — не ресторан до полуночи. Это десять минут вечернего чая вдвоём, когда вы разговариваете не про ребёнка и не про то, что купить. Регулярность здесь важнее всего остального.
Важно, чтобы это время действительно было вашим. Сидеть рядом на диване, уткнувшись каждый в свой телефон, — не то же самое, что побыть вместе; формально вы рядом, фактически вас нет. Хватит и пятнадцати минут, но тех, в которых вы оба присутствуете. Под одним из разговоров об этом мне однажды сказали очень точно: хотя бы вокруг дома вместе пройтись.
Оговорюсь про то, что затроганностью не объясняется. Если состояние тянется месяцами и к нему добавляется подавленность, если не радует ничего, если сон не восстанавливается даже когда ребёнок спит, если появляются мысли, что без вас всем было бы лучше, — это уже не перегрузка тела. Это повод показаться врачу, и не через полгода. Послеродовая депрессия лечится, и стыдиться тут нечего.
И то, ради чего всё это вообще затевается. Когда взрослые находят силы на эти мелкие шаги, расслабляется вся семья целиком — и в первую очередь ребёнок. Ему больше не нужно висеть на маме, чтобы удерживать что-то между родителями; он может спокойно быть ребёнком, отходить и возвращаться в своём темпе. Дети очень хорошо чувствуют, когда взрослым стало легче, хотя объяснить, откуда знают, не могут.
Ту женщину в игровой я видела ещё раз, месяца через четыре, уже со старшим на плановом осмотре. Младшего с ними не было. Она сама вспомнила тот разговор и сказала, что главным оказалось даже не то, что стало легче, а то, что у состояния нашлось название. Значит, она не ужасная мать, а просто уставшая — и это, по её словам, поменяло всё остальное.
В «Роднее» про это спрашивают неохотно и почти всегда с извинениями. Между тем затроганность — одна из самых частых и самых замалчиваемых вещей в первые годы, и разбирается она спокойно: сначала состояние самой женщины, потом то, что успело сложиться в паре за месяцы молчания. Первый разговор — двадцать минут, бесплатно: на нём и видно, о чём речь и кто из команды подойдёт.