В графе «с кем пришёл» чаще стоит мама, но и папы встречаются. Тринадцать лет я лечила детям зубы и за это время видела пап в кабинете в разных ролях. Иногда это включённый папа, который просто пришёл с ребенком, потому что стоматолог — его зона ответственности. Он все знает про ребёнка, ему не нужно ничего уточнять у мамы, он равный родитель. Иногда это папа, которого отправила мама. И тогда он не может ответить ни на один вопрос и все время сверяется с женой. А иногда это папа, которого позвали на острую боль. Потому что с мамой ребёнок будет капризничать, а папа как будто приведет его в чувства. Эти папы обычно приезжают с работы, торопятся, нервничают. Пытаются воздействовать, но ребёнок ещё больше уходит в отказ. Хорошо помню одного мальчика, с отеком, которого папа уговаривал полечиться. «Мама опять скажет, что я не справился, давай полечим». Дальше случается истерика и все накопленные в семье чувства громом разражаются по всей клинике. Почему?
Про родительство обычно говорят о маме, и правильно делают: с ней происходят перемены, которые долго было принято не замечать. Гормональные, телесные, психологические, послеродовая депрессия, новый быт, потеря прежней жизни. Вторая тема — пара: как перестроить роли и договоренности. А вот о том, что в это время происходит с отцом, говорят тихо и редко.
Оговорюсь сразу: сейчас есть очень включённые отцы, о которых я писала в начале. Они с первых дней в родительстве наравне — носят, кормят, встают ночью, делят быт. В таких семьях система довольно быстро находит новое равновесие, и ничего из написанного дальше к ним не относится. Просто пока таких семей меньше.
Гораздо чаще после рождения ребёнка отец начинает смещаться к краю — и как муж, и как отец. В первые месяцы это объяснимо и почти неизбежно: мать и младенец связаны телесно, и места для папы там физически немного. Проблема не в этом начале, а в том, что оно не заканчивается. Дальше всё идёт по накатанной, и пара не принимает иные решения.
Выглядит это так. Мама засыпает в детской, пока укладывает, и остаётся там до утра. Ребёнок спит с родителями, потому что так удобнее. Потом начинаются развивашки, кружки, садик, школа, соревнования, и вся эта жизнь идёт по маминому расписанию. Это та зона жизни, где она принимает решения. Иногда советуется с мужем, но решение за ней. Ей же лучше знать. Появляется мама с детьми и отдельно от них папа, чья роль сводится к тому, чтобы всё это обеспечивать, а значит, он на работе.
Со стороны такая семья выглядит благополучно, и многие сочтут её образцовой. У меня нет ни одного возражения против работающих и зарабатывающих мужчин. Возражение у меня другое: человеку, который работает на износ, важно возвращаться в дом, где его ждут не только как отца и не только как источник денег. Где есть с кем поговорить, и где можно сказать, что тяжело, и услышать то же в ответ.
Этого обычно и не происходит. Остаётся быт, расписание и обсуждение того, что купить и куда поехать. Разногласия возникают, но спорить дороже, чем промолчать, и он молчит. Дистанция растёт, а потребность в близости — не телесной даже, а в том, чтобы тебя кто-то видел, — никуда не девается. Рано или поздно она находит, чем закрыться: работа, в которой можно пропадать, увлечение, в которое уходят целиком, алкоголь, возвращение к собственным родителям, другая женщина.
И вот тут он становится злодеем. Она с детьми, она мать, всё ради них, а он пошёл налево. С последней частью я не спорю: тот, кто открыл эту дверь, за это и отвечает. Но есть ещё одна фраза с учёбы, которая меня в своё время отрезвила: к двери под названием «измена» пара приходит вдвоём, и решение открыть её принимает один. Обе половины этой фразы важны, и выкидывать любую из них нечестно.
Если смотреть на такую семью как на систему, видно, что в ней смешаны роли. Дети становятся для матери функциональными партнёрами: с ними она делит и радости, и тревоги, и то, что вообще-то говорят взрослому. Решения принимает она, иногда вместе со своей мамой, а отец где-то сбоку. Устойчивой такая конструкция не бывает, и в ней обязательно появляются «третьи» — люди или занятия, которые держат равновесие вместо него.
Дети при этом пытаются вернуть отца обратно, и делают это единственным доступным им способом — начинают сигналить. Без всякого умысла и без понимания, что они делают. Форма зависит от того, на что в семье откликаются: если отца подключают только когда с ребёнком что-то серьёзное со здоровьем, будут болезни; если только при чрезвычайном, будут прогулы, драки, пропажи из дома.
Вот отсюда и вызовы пап на острую боль. Ребёнок, у которого несколько месяцев ныл зуб, о чём все знали и до чего не доходили руки, попадает ко мне экстренно — и привозит его отец, впервые за год. Я не хочу сказать, что зубы болят от семейных проблем; они болят от кариеса. Но то, замечают ли их вовремя и кто в итоге оказывается рядом, довольно точно показывает, как в семье устроены роли.
Что тут можно сделать? Начинается не с разговора про измены. Начинается с того, чтобы у отца появилась собственная зона, за которую отвечает он один — не «помогает», а отвечает: врачи, спорт, уроки, что угодно целиком. И чтобы в неё не входили с проверками, даже когда он делает не так, как сделала бы мать. Без этого он останется помощником, а помощник всегда на краю.
Второе — вернуть между взрослыми разговор, который не про детей и не про деньги. Он поначалу не клеится, и это нормально: у людей, которые несколько лет обсуждали только логистику, просто нет привычки. Третье — ребёнку не место в роли партнёра ни для кого из двоих, и если вам легче говорить о своих переживаниях с восьмилетним, чем с мужем, начинать надо с этого.
Тот мальчик с отеком, кстати, пришёл потом на плановый осмотр через полгода — и опять с отцом. Я спросила, как так вышло. Он ответил, что теперь зубы на нём.
В «Роднее» такие истории разбирают как устройство семьи, а не как чью-то вину. Приходить можно и вдвоём, и по одному: роли перестраиваются, даже если начал их менять кто-то один. Первый разговор — двадцать минут, бесплатно: на нём и видно, о чём речь и кто из команды подойдёт.